В сокровенном желаньи своём
быть хочу я высоким как Горы.
В беспокойном и шумном пути
быть хочу молчаливым, как Горы.
Утро белого дня хочу первым встречать
просветлённо, как Горы.
Для измены и лжи
быть хочу неприступным, как Горы.

Мы живём в одном из самых красивых и чудесных мест на земле, но зачастую сами не понимаем и не ценим этого. У нас есть исключительное право говорить, что это наш Байкал, наши степи, наша тайга, наши долины и наши горы — это наш край, где легенды переплетаются с былью, где все ещё существуют великие духи природы, где человек может быть единым целым со своей землёй. Природа вокруг нас живёт своей жизнью: у каждой речки, у каждой горы есть свой характер и своя история, и конечно, тут всеми правит любовь. Впрочем, все как у нас.

На границе Тункинской и Окинской долин живут горы-великаны (по нашим меркам), достигающие трёх тысяч метров над уровнем моря. Некоторых из них я неплохо знаю и хотела бы рассказать одну историю, которую поведали мне местные синички, а быль это или сказка — неизвестно.

В последнее время я зачастила в гости к горе Хулугайме и мне стало интересно, откуда у неё это название. Когда шла по тропе наверх, то услышала как стая птиц задорно щебетала дразнилку: «Ху-лу-гайма, Ху-лу-гайма, что своровано, отдай нам!». В ответ раззадоренная гора дунула на верхушки деревьев и птички с гомоном разлетелись, но осталась одна синица, которая мне и рассказала, почему эту гору стали так называть.

Две сестрички

В одной из семей Саянских гор на окраине хребта родились две сестрички: старшая и младшая. Они были очень дружны в детстве, хотя и различались по характеру. Старшая была замкнутой, неразговорчивой, а вторая весёлой и беззаботной, но вместе они дополняли друг друга и были любимицами Вечно-синего неба. Но время шло и старшая сестричка выросла высокой и статной горой, она была по-своему красива, но не умела преподнести свою красоту, так как была к тому же и очень стеснительной. Однажды летним утром она вышла на двор покормить скотину, да так и замерла: на западе за хребтом в высокой траве лежал синеокий Хубсугул и играл на морин-хуре. Она давно слышала эту волнующую музыку, но не могла, пока была маленькой, заглянуть за хребет. И вот она увидела Его! И влюбилась, влюбилась всем сердцем, беззаветно и, пожалуй, навсегда. А Хубсугул лежал в траве, не замечая никого, и пускал солнечные зайчики зеркалом своих вод.

С тех пор старшая сестрица стала сама не своя. Она целыми днями пропадала на улице, тайком любуясь красавцем Хубсугулом, забросив все домашние дела, а по ночам шила нарядное платье. Младшей сестричке было жуть как любопытно, в кого там влюбилась старшая (а слухи об этом уже поползли по всем окрестным долинам) и она все пыталась подпрыгнуть повыше и заглянуть через забор родительского дома, ей осталось всего пару сотен метров дорасти.

Золотое платье

И вот к осени старшая дошила своё золотое платье и повесила его на дверь, чтоб утром надеть и удивить возлюбленного. Но младшая, хитрюга, следила за своей сестрой и прокралась к ней в комнату, когда та под утро уснула счастливым сном. Разбойница надела платье — оно было ей чуть великовато — и на рассвете выскочила из дома и побежала на запад, она ведь наконец подросла и смогла увидеть красивого парня, покорившего сердце сестры. Нет, она не влюбилась в Хубсугула, просто хотела, чтобы все на свете принадлежало только ей. Не вините её, она была избалованной девчонкой, отхончиком.

Она выбежала со двора и стала крутиться перед красавцем, весело выкрикивая, мол, посмотри, какая я красивая, не то что моя серая сестра! От этого шума старшая проснулась и с ужасом заметила, что платья нет, выглянула в окно и увидела сестренку. Та словно безумная скакала и кружилась, спотыкаясь о длинный подол украденного платья. Старшая сестрица, разозлившись, выбежала из дома с криком: «Разбойница, воровка, верни платье, воровка!». Выбежала со сна разлохмаченная, в домашнем, на виду у всей долины и её возлюбленного — позор! Опустилась на крыльцо, закрыв лицо ладонями и разрыдалась, приговаривая: «Воровка, зачем ты так поступила, воровка…».

«Хулугайма» — воровка по-бурятски. С той поры младшую так и зовут.

А старшая стала после того случая ещё угрюмей, построила отдельный двор и вырыла глубокий ров между своим домом и домом сестры, застелила тропы непролазным кустарником, обложила заборы крупным непроходимым камнем — курумом. Её так и прозвали — Хурума.

Она отвернулась от Хубсугула, но по-прежнему любит его. И будет любить всю свою долгую, почти вечную, горную жизнь, так бывает.

Хубсугул и Мунку-Сардык

Нет, не думайте, что синеокий Хубсугул ловелас, он ведь искренне жалеет Хуруму, но не может ответить ей взаимностью. Он все ей объяснил: «Девчонки вы мои, Хурума и Хулугайма, я же вас с детства знаю, вы мне как младшие сестрички. Хурума, милая, ты прости меня, я ж не знал, что ты можешь так полюбить. Вот посмотри на свою младшенькую, та уже кружит головы всем окрестным пикам. Хотя я тебя понимаю, я ведь тоже полюбил навеки. Сердце моё навсегда отдано гордой Мунку-Сардык, навсегда…».

— Хубсугул влюблён в Мунку? — спросила я у синицы.

— Конечно! Все знают об этом! Вот, послушай…

Хубсугул и Мунку-Сардык давно обвенчаны, их сердца находятся на дне озера и скованы прочными узами. Долго влюблённый Хубсугул добивался сердца гордой и неприступной Вечно-Белой царицы, никто не верил, что ему удастся даже толику её внимания на себя привлечь. Но он поселился подле её двора и каждый день в течении нескольких веков играл ей на Морин-хуре, воспевая вечную красоту. И вот однажды Мунку бросила на него свой царственный взгляд и… улыбнулась. Хубсугул застыл зеркалом у её ног. И красавица отдала ему своё сердце. Порой тихим летним днём Мунку смотрится в зеркало вод и расчесывает свои длинные волосы, чистит до блеска брошки ледников, поправляет снежную корону. И видит, как на дне бьются два их сердца, её и Хубсугула. А тот замирает от бесконечной любви, трогает ладошкой место, где стучат сердца и тихонько плачет от счастья. Так бывает.

А что же Хулугайма?

— А что же Хулугайма? — спросила я у птички.

— Тю-тюю, Хулугайма она и есть Хулугайма. Варначка! Вон, ветер-почтальон потерял уже голову от неё, так и вьётся вокруг.

И точно, как не пойду в гости к Хулугайме, так застаю привязанными у коновязи её двора серых коней почтальона-ветра, их длинные серебристые гривы клубами вьются по земле. Ветреная она девчонка, Хулугайма. Все косится на Мунку, сравнивает себя с нею. Но надо отдать должное её гостеприимности. Несмотря на своё величие, она с радостью пускает к себе в гости и людей, любит поболтать со всеми, похвастаться подарками от женихов.

А Хурума стоит чуть подальше, в сторонке, такая же тихая и суровая. Людей не любит, закрывается снежной шалью. Но привечает всякую лесную живность — следов на её склонах видимо-невидимо! И медвежьи, и козьи, и сохатиные. И каждому-то она за ушком почешет, ласковое слово шепнёт, каждому местечко укромное найдёт, каждого угостит из своего огорода ягодкой да шишкой кедровой. Не лезьте к ней. Только поздней весной Хурума снимает снежную шапку, да распускает свои длинные косы. Красивая она так-то.

Иркут и Ангара

— Косы? — удивилась я.

— Косы, косы! Ручьями и речками они вьются. Мы так и поем: «Хурума, Хурума, дай водички из косички!». Да только вот дядька её, нойон Тункинской долины — Иркут, все забирает их.

— Как забирает? Расскажи!

Ну, это все знают. Иркут, он же когда молодой был, влюбился в Ангару, дочь Байкала, да отправился свататься к ним. А она от ворот поворот, да сбежала к Красноярскому жениху Енисею. Давно это было, очень давно. Но с той поры Иркут собирает по весне дань со всех окрестных гор в виде их кос да вьёт из них веревку, чтоб заарканить беглянку-Ангару. Скачет по всей долине на своём коне, только брызги летят из-под копыт, распустит серебристые кудри, да крутит веревку на руку. А как поближе к возлюбленной Ангаре подберется, так спешится и пойдёт крадучись, но увидев красавицу, выпускает веревку из рук — не поймать ему её, уже не поймать. Видишь, и так бывает.

— Неужто это все правда?

— Тю-тю-тю. Хочешь верь, хочешь — не верь. А я полетела, меня жених мой ждёт.

— А что ты хотела?

— Весна!

Ольга Т.